Размеры. Размеры!
Интеллигентность это врождённое  или приобретенное, неважно, понимание размеров себя и сущего. Интеллигентный человек понимает свой размер по отношению к разным другим вещам, ну опере, например, Сэллинджеру, бобинам с Годаром или хорошему юмору. Говоря о существовании какой-либо связи между собственным Я и всем, подобным вышеперечисленному, в виде “читал”, “считаю”, “не люблю”, “в связи с – подумала”, он говорит об этом как о своём громадном путешествии.
Громаднейшем! Путь пылинки от айсберга к айсбергу этак чуть-чуть больше, чем расстояние между вашими глазами и книгой.
Когда интеллигентный человек говорит “Я посмотрел Тарковского”, то по его речи очевидно, что Тарковский – субъект, а он, посмотревший, – объект, а не наоборот.

Человек недалёкий же этого понять не может. Он такой большой, а всё вокруг него такое маленькое.

Как весело, как чудно быть маленькой!

Уже давно. Всегда. «Все неправильное, – говорит она, – Все неправильное». А я понимаю. Я же понимаю всё, что она говорит, весь её язык понимаю. Ходит небыстро и смотрит не часто. А я чувствую каждый её шаг.

- Не скоро?

- Без начала.

- Не это?

- Всё – конец.

Курит. Меня, как будто, нет. Если смотрит – то в меня, но редко. А когда в окно, то молчит. «Тень от неба» – только говорит. Ну, там, в окне, имеет в виду.

- Ритм? – спрашиваю.

- Что? – спрашивает.

- Ничего, – отвечаю.

Смотрит в буквы. Бросает листы по одному. Как дерево, передвигающееся по комнате. Фон – окно, в котором тень от неба. Ох, уж это дурацкое небо.

Листы не заканчиваются. Совсем не заканчиваются и уже очень-очень давно. Она говорит «неправильные», все которые посмотрела – «неправильные» ну да, понятно, «неправильные».

- Мы что, заперты? – спрашиваю

- Нет, – говорит, – зато почти мертвы.

- Но мы ведь пока живы? – спрашиваю.

- Кто? – спрашивает.

Я ничтожество.

- Может это? – подаю лист.

- Нет, – говорит.

Не взглянула.

А я не знаю, стоит ли спросить, что нам делать. Она не знает ответа. Ненавижу её, честно.

- Вы ведь даже не смотрите.

- Ты ведь одна из них. Ты не знаешь.

- Узнаю, поди, если увижу. Это ведь солнце!

- Ты же раньше не видела.

Я уже говорила, что ненавижу её?

Мне уже не хочется смотреть в чертовы буквы. Я хочу, чтобы в окне не было тени от неба. А что тогда будет, интересно? Не знаю. Я ведь из тех, кто родился слишком поздно. А вот она успела застать времена, когда неба не было. В те дни оно не отбрасывало на землю тени.

- Все равно буду искать. – говорю.

Листы падают с нас как с деревьев. Я потом собираю их и раскладываю по стопкам.

- Может слог? – говорю

- Что? – спрашивает.

- Ничего, – отвечаю.

Мне хочется отчаяться. Может даже разрыдаться, чтоб утереться одной из страниц. Хоть одну искомкать. Почему они такие бесполезные и всё ровные. Она все роняет и роняет их.

- Мне что делать? – спрашиваю.

- Что хочешь, – говорит. – Ищи. Раскладывай.

Ага, что хочешь.

А как, черт побери, искать то, что я никогда не видела? Зачем раскладывать пустоту. И я их, нас, не презираю, не ненавижу, мне не хватает сил. И ведь это все небо, а не мы. Мы может, не виноваты. Мы может тоже солнца ждали. Наивно понадеялись, что оно дается по праву рождения. Дураки.

Листы белые и прямоугольные. Почерки разные. Почерки нас, то есть их, таких как я.

Сколько можно, говорю себе, ждать? А она не смотрит ни на меня, ни в меня, только в листы роняемые. Хотя и в них – спорно.

- Я ведь хочу найти… – шепчу себе под нос.

Перебираю просмотренные ею. Да, правда «неправильные». Я ведь понимаю её язык. Снова раскладываю по стопкам. Все четко. Здесь те, что уже посмотрели, там ещё не отсмотренные.

- Вот здесь – идея, – протягиваю ей лист.

- Правда. – после доли секунды.

И роняет и его.

Поднимаю. Складываю в стопку отсмотренных. Роняет ещё. В окно подолгу не смотрит. Больше в буквы. Зачем?

- Я хочу найти. – говорю, – нужно просто работать быстрее.

- Да, – говорит.

А листья все падают и падают.

Пусть лежат. Пусть завалят нас с головой, и мы задохнёмся тут вдвоём, жалкие.

А я не знаю, что ещё сказать. Мне нечего. Я кончена, я могу только просматривать и ронять чужое пустое. Мы же в пустоте.

- Мы же в пустоте.. – говорю.

- Так и есть, – говорит.

- Страшно, – говорю, – мне.

- Неправда, – говорит.

Я не знаю. Может да. У меня не остаётся сил бояться.

- Не отвлекайся, – говорит. И кивает на стопки.

- Поняла, – говорю, – да.

Стопки, стопки, стопки.

Я касаюсь носом белой поверхности стены. Прижимаюсь к стене лицом.

Снова курит. Я все понимаю. Не знаю что, но я понимаю её языки.

Пепел – серый.

Я касаюсь носом стекла. Прислоняюсь щекой к окну. Лёд и пыль.

- Ты собиралась ускорить работу. – говорит.

- Я ведь могу не узнать, вы говорите.

- И что?

- Если пропущу? – говорю

- Не хочешь искать – я тебя не держу, – сообщает спокойно.

Что ж, вполне ясная позиция.

- Пытаюсь же, – бормочу.

Дура.

Все роняет листки. И снова ходит. Я не смотрю на неё, но чувствую каждый её шаг.

Ей все равно. Она не пожалеет вечности, чтобы искать.

Я ненавижу всё вокруг неё. Ненавижу это небо.

- Я должна верить, да? – спрашиваю.

- А ты можешь? – отвечает.

- Не знаю, – отвечаю, – может быть.

Чугун. Такое твердое пространство, нет воздуха, только тень. Чугунные слова в чугунном кислороде. Я хочу стать маслом, я таю.

Давно. Всегда. Мы в этой коробке с окном уже гребаную вечность. Я не помню, что было со мной до этой чугунной комнаты, до тени от неба в окне. Я только помню эти листья на полу, а до этого её голос, говорящий о солнце. Это было давно. Но голос-то тот же самый. А может и нет. Но не может быть. Вот ведь она ходит, живая. Только солнца больше нет. Небо одно дурацкое.

- Ищу я, ищу, – говорю.

Края страниц режут мне пальцы. А кровь даже не льётся, замирает узенькими полосками на подушечках. У неё тоже?

Шорох снова.

- И верно, – твердит, – не будем отвлекаться.

А мы что, простите, отвлекались когда-нибудь? Вся моя жизнь – чертовы страницы чужих пустых бессолнечных букв. У неё солнце было, и ещё самолёты, настоящие, а моё солнце – косвенное, отражение всего лишь. Да ещё и обрезано и записано в треки. Штук двадцать минуты по две, я такая несчастная.

- Верно, – говорю, – не будем.

Но всё равно солнце, хоть и отражение, правда? Механическое, вневременное, законсервированное, расфасованное по песням и стихам, запиханное в мегабайты внутрь Ай-пода, явившееся с видео на ютьюбе. Пускай говорит «значит это было в тебе всегда», глупости. Ничего во мне не было, я – киборг, мои скромные эндорфины – результаты обыденных скучных случайностей. Пускай говорит что хочет. Ей можно говорить всё. Ошибаться и партиями слать на казнь. С неё станется. Сталось бы, когда солнце было.

- Я ищу, – повторяю, – ищу, слышите? Мне же важно. Мне бы тоже солнца и всего такого. В первый раз увидеть. Хоть однажды.

А что ещё, интересно, спрашивается? Стала бы я ползать среди скопища одинаковых букв ради ещё какой-то цели. Солнце же ищем, блин. Только солнце желтое, а вот листы все пестрые такие, кружевные, желтым и не пахнет.

Смотрит в меня. Очевидно – в меня. Молчит.

- Будешь искать, – говорит, – увидишь.

И продолжает перебирать и просматривать, смотрит в страницы как обычно невидяще. За ней окно, а в окне тень. Как будто пасмурней стало. Это небо ещё и умеет плотнеть?

Наблюдаю за ней. Мне бы в её слепом взгляде допущения хоть немного. Дескать, может когда-нибудь и найдём, знаешь. Нет, ну может, конечно, и никогда не найдем, ну а может и найдём, ищи давай.

Нет, пусто.

-А сколько ещё, – говорю, – вы знаете? Какого черта я убиваю жизнь на поиски неизвестно чего? И как там может солнце быть? В буквах?

Спохватываюсь. Надо заткнуться и искать.

Смотрит в меня, в очередной раз. А я ищу, вся ушла в работу. Да-да, не подумайте там чего, это я просто сказала, я же искать-то продолжаю. Заткнулась и ищу.

- Что ты здесь делаешь тогда? – говорит. Как снегом за шкирку, ожидаемо. Но вопрос справедливый.

Молчу. Только от снега вздрогнула немного. Я ведь объяснила, ничего я не говорила, я ИЩУ.

- Ищу, – говорю, – Не обращайте на меня внимания. Мыслю, просто, знаете ли.

Усмехается. Как-то излишне быстро откладывает одну партию страниц, прочитав невнимательно. Вот будет хохма, если в этих-то солнце и было.

- Про себя, – говорит, – тут мыслить принято, молча.

- А вдруг нет? – спрашиваю.

- Что? – говорит.

- Нет, – говорю, – того что ищем. Здесь нет его. Вдруг?

- Я тебе объясняла, – говорит, – Можешь уйти.

Ах да, объясняла, я помню.

Ищем дальше, но молча недолго.

- Есть ведь? – спрашиваю, – скажите, оно есть?

- Где, – спрашивает, – здесь?

Нет, блин, в Марианской впадине.

А смотрит всё также, не в буквы, а в меня, но допущения как не было, так и нет.

- А где ещё? – спрашиваю, – Я же хочу найти, а не искать! – восклицаю.

Нет, голос не дрожит, не подумайте.

Молчит. Может это новость.

- Бросьте, – говорю и выхватываю стопку из её рук. Та падает на пол тяжело, даже не распавшись на страницы. Боже, это не я, я ничего не говорила.

- Бросьте, – кричу. – Зачем? Зачем искать, если не знаете? Какого черта если здесь нет ничего!

Мы одновременно смотрим на разбросанные по полу. Они вдруг такие пожухлые.

- Ты ведь не знаешь! – говорит, – Не знаешь! Можно найти, можно!

Какая же жалкая…

- Тут тупик! – кричу, – Хватит, кончилось. Солнца!

- Солнца, – говорит она тоже, – да.

Впервые это слово здесь из её уст. Действительно впервые, страшновато.

- Вот именно! – подтверждаю. И лицо у меня горячее. Наверное, холодное у неё, – Вот именно, солнце!

- Но ведь можно найти, мы ведь и ищем, – говорит.

Я же говорю, жалкая, ужасно. Твердит про поиски, а у самой даже допущения нет. Разве неясно, мне б допущения, я бы до скончания века искала, а тут…

- Нельзя, – кричу, – нельзя! Это же нелепо вовсе и бесполезно…

Страницы валяются на полу. Действительно пожухлые. Того и гляди, осенний ветер прилетит и сдует. А дальше зима что ли? Перескочить бы.

Злая, и на меня – презрительно. Наклоняется и стопку свою подбирает.

- Вы не найдёте, не найдёте! – ору, – Я же вижу!

И в глаза ей смотрю, ещё раз проверить чтобы, а там ничего не изменилось, не найдёт. Никогда не найдёт!

- Можно искать, только если веришь! – сообщаю.

Она смотрит как-то глупо и вопросительно.

- Что ты здесь делаешь тогда? – спрашивает. Вопрос справедливый.

- Я вас люблю, – говорю.

Молчит.

Смотрите, неба нет!